Мои старухи

После зимних холодов робко подтаивали сосули на крышах и роняли редкие слезы, предчувствуя тепло и за ним – свой конец. Косо летели редкие снежинки, лужицы подмерзали невообразимыми узорами и по утрам эти кристаллические кружева звенели под ногами, рассыпаясь в безликую крошку. Солнце подобрело, сияло все дольше на небе, – дни удлинялись, а тепло и свет делали свое жизненно важное дело – рождали весну. Ее импульсы проникали все глубже в мое сердце, заставляли его трепетать радостно и тревожно. В такое время сидеть в душной ободранной квартире с двумя больными старухами обидно, должно быть...

Одна из старух – моя тетя Аня. Все мои сестры и братья звали ее почему-то няней, я тоже с детства привыкла так ее называть. Вторая – моя мама, нянина родная сестра.

– Няня, это твоя сестра родная – Зоя, – объясняю их родство, – ты ее узнаешь? Помнишь?

– Наак, помню, – отвечает тетя. – Как не помнить... Покорми ее, поди есть хочет.

– А кто это там лежит? – спрашивает тетя через пять минут, что за женщина?

– Да сестра же твоя.

– А... ну да ладно, ладно.

Тетя Аня живет по одному ей понятному циклу – сутки кричит, зовет своих умерших, мужа Мишу и сына Васю, о смерти которого мы ей не говорим, боимся, что это повредит ее и без того слабый рассудок. О смерти его она не знает, да и вряд ли узнает на этом свете. Следующие сутки спит.

Если для кого-то и не существует ни времени, ни пространства, – так это для моих старух. Уж если мы не можем потрогать пространство руками и увидеть время глазами, то мои старухи уже давно перестали замечать эти бесполезные категории. У няни одно измерение – пора садить капусту.

– Миша, а Миша, ты уснул ли чо ли?.. Чай допью да тоже лягу, – бормочет тетя, уже засыпая. – Капусту-то садить пора, а?

Мама вообще не интересуется такими пустяками, сплошное безвременье без всякого пространства. Где мы с ней, какое сегодня число? Разве это самое важное в жизни?

– А Вася-то где? – спрашивает она в который раз.– Умер? Да ты что!

– А ты и не знала?

– Не знала.

– Я тебе тыщу раз говорила.

– Не ври.

– Вася-то помогает? – спрашивает уже тетя.

– Помогает, помогает, – отвечаю я.

А чаще и громче она зовет свою беспутную сноху Надю. Если ее не успокаивать, она будет кричать до хрипоты, до обострения своего хронического бронхита. Бронхит этот булькает в ней, но у няни нет сил его откашлять как следует, и он радуется этому в ее груди, булькает. Мне хочется откашляться за нее или взять ее за ноги и вытряхнуть этот бронхит. Но хранила его няня, оказывается, десятилетиями и теперь они уже не расстанутся никогда.

Тетку мою человек, не знающий ее, мог бы назвать существом скелетообразным и вообще не слишком умной. Объяснить ей, что звать мужа с сыном бесполезно, тоже бесполезно. Да и не зовет она их вовсе, а выражает свою еще живую суть. Сколько ей отпущено? Врачи говорят, что немного, но я с недоумением спрашиваю: «Неужели с бронхитом ничего нельзя сделать?» – «Делали все, что могли... бесполезно».

– На... я, а Наа... я, – уже невнятно кричит моя няня, – убежала ли чо ли?

– Спит она, не кричи!

– Ну, пусть поспит. На... я, ты спишь? А Наде..., Надееее..., Надееее..., кхы,кхы.

Неинтересно? Я тоже думаю сейчас, что лучше или важнее в этой жизни? Ходить в красивой одежде, общаться с красивыми людьми и делать красивые дела, например, говорить о пользе чтения и величии литературы или вот сейчас сменить этой беспомощной, не понимающей что умирает, женщине памперс, накормить и погладить ее по голове, обтереть лицо влажной прохладной тряпкой и дать таблетку? А кто будет рядом со мной в последние минуты моей жизни? Из чьих глаз прольются по мне слезы? Да и будет ли это нужно мне тогда? «Вся тварь земная в мире одинока в свой самый первый и последний час», – повторяю я слова из стихотворения Лены Воробьевой. Останусь наедине с вечностью в свой самый последний час. В конце концов, все это мне еще предстоит узнать, а пока...

– Ой, тошнехонько, раздеваешь...

– Не раздеваю, а переодеваю, обмочилась ты, няня.

– Не может быть, я этого не позволю.

– Ну, конечно...

– Спать, спать, спать хочу...

– Надя, Надя, ты не спишь?

– Нет, нет, – отвечаю я.

– Ну, спи, спи, милая моя... поспи.

На старых фотографиях тетя моя круглолицая, чернобровая, в короне двух уложенных вокруг головы кос. Что осталось?

Ученые говорят, что нет времени и нет пространства, а есть лишь точка отсчета. В этой системе координат наше тело и показания часов должны как-то соотноситься, например, как рождение и разрушение. Но у каждого свой цикл разрушения и неизвестно, в какой момент в нас созревает перелом, и мы начинаем разрушаться, кто медленно, а кто вдруг, в одночасье сворачивается, замолкает и возвращается туда, откуда пришел. А откуда пришел?..

Взрывается, расширяется и сжимается до размеров клетки наша жизнь. А в клетке все от начала до конца, все предусмотрено, запланировано, рассчитано.

На кровати заерзала, пытаясь подняться на горшок, моя мама. Вот в ком живет безропотная тихая душа. Ни стона, ни жалобы, а сердце мое сжимается от жалости и любви.

– Мама, есть будешь?

– Ну, дашь, так буду.

– Наденька, Надя, Надееее..., – продолжает кричать няня.

Надя, Надя, где ты беспутная бродишь, с кем таскаешься? Лично я не видела, чтобы она что-то делала или ела когда-нибудь, будто жила неизвестной нам энергией. Вся ее жизнь – бесконечная трепотня и беготня бесцельная. Нет у нее ни паспорта, ни прописки. Приводила бесчисленных «братьев» по разуму, украшала замызганную вонючую кухню иконками, воровала у «мамы» и Васи пенсии, варила дешевую крупу в обгоревшей, вечно грязной кастрюле, завела собаку, от которой сами не знали куда деться, торговала наркотой, а в письмах к родным писала, что у них с Васей скоро родится мальчик, купили они компьютер и вообще все у них, как у людей.

А тетя Аня все зовет: «Надя, Надя» – уже безнадежно и тихо.

– Зачем тебе эта Надя? – спрашиваю я ее.

– На, а незачем. Зачем мне она?

– А что кричишь: «Надя, Надя»? Может тебя к Наде отправить?

– И не надо, пошто это? Здесь жить буду.

– Ну, дак не кричи.

– Надя, Надя, Надя, Наадя...

Снег за окном то крупнее, то мельче, непонятно, в какую сторону летит. То гуда, то сюда, вроде бы не знает, где ему лучше приземлиться или вообще бы не садиться на землю, а порхать вот так, пока носит его легкий ветер. В воздухе лучше, чем на земле. А ляжешь на землю и все – затопчут, а не затопчут, все равно конец. Замыкается круг, и не сойти, не свернуть, не поднять головы с белой каменной подушки и кажется, что другого не дано – и конец.

Ну, почему же уж и конец? Станешь ты водой, все польза от тебя.