Листва трепещет одинокая,

И ветер воет по- собачьи,

И птичья стая перелетная

Галдит о предстоящем счастье.

Она сегодня улетит 

За горизонт, вдали

                      мерцающий,

И мироздание звенит

Над небосклоном

                      разделяющим.

Земной причал и высь небесную

Зигзагом крыл соединить

И обещать мне радость вечную -

Тебя любить!

Сквозь позолоту осени лучистой
Такая синева сквозит,
Такой прохладой веет чистой,
И тихо ветер шелестит
Листвою тусклою и блеклой,
И, оголив свои тела,
Деревья опускают ветки
Вдоль беззащитного ствола.

Да, вот взялась и пишу. Пишу, потому что меня переполняют чувства, непонятные мне, и я попытаюсь понять, как возникают, а вернее,что это за чудо - жизнь наша... Хотя, навряд ли мне это удастся. Посею маленькое зернышко, вдруг да оно проклюнется и взойдет росток. Я буду следить, как растет оно и ,возможно, что-то прояснится. 

Люди, я к вам обращаюсь! Ведь в каждом есть это чувство - познать себя, каждый переполнен мыслями интересными и такими своими - особенными, и каждый внутри больше, чем снаружи.

Посмотрим, что снаружи.

Обыденные, рутинные дела - заправляю кровать. Это каждый день - ползаю по этой еврокровати, расправляю, расстилаю, поправляю, затем готовлю завтрак. Чаще всего - это любимые гренки с яйцом и кофе. Гренки получаются не всегда такие, как бы хотелось и это огорчает. А кофе я полюбила недавно, когда купила кофеварку. Теперь каждое утро я готовлю кофе, а вечером, засыпая, я чувствую его утренний аромат.

Затем - самое отвратительное - уборка. Представьте, обязательно что-то лежит не там, где надо, а там, где надо, лежит совсем не то, что надо. Вот у моей тети Нины все лежало на своем месте. Как ей удавалось запомнить, что, например, ножницы лежат в правом углу левой полочки, а баночка с пуговицами - на верхней полочке кухонного стола. И ведь не видно ничего, что нужно выбросить - оберток, коробок, сломанных предметов, старой обуви и тому подобное. Возмешся за одно, выплывает другое и все надо сделать сразу.

Я освоила одновременные операции - варить, стирать, смотреть любимую передачу, есть, слушать Бессо Меммучо и так далее. Да, жизнь наша - это броуновское движение, кажущееся беспорядочным, но в результате все же порядок определяется.

   И во всех действиях присутствует мысль. Мысль все подвергает анализу. Ага, вот это сделаем позднее, сначала вот это, обоснуем, опровергнем, подтвердим, сравним.                  

   И все это в считанные секунды.

   Мы мыслим и поэтому свободны, как утверждал Сократ. От чего свободны?  От счастья?

Какое оно это счастье? - Сплошные вопросы.

   Бывали минуты в моей жизни, когда я чувствовала себя абсолютно счастливой. Это ощущение приходило неизвестно откуда. Вдруг тело становилось невесомым, а внутри него играла удивительная неземная музыка. Хотелось остановить это мгновение, но оно вдруг уходило неизвестно куда... .

    Видимо, это солнце посещало мое тело - взошло и закатилось в одно мгновение. Наверное, это и есть счастье, пусть мгновенное, но я знаю теперь, какое оно.

    Сразу за нашим домом было высыхающее болото. Мне семь лет и я хожу в первый класс.

На этом болоте росли удивительные растения, названия которых я, конечно, не знала. По дороге в школу я частенько останавливалась перед каким-нибудь растением, пушистым, с корзинками мелких желтых цветочков, разглядывала каждую травинку и счастье наполняло меня своим сиянием.

Потом болото завалили породой. Ее возили самосвалы и валили кучами на пушистые розовые, голубые, желтые мои цветочки.Кучи эти стояли рядами, а среди них люди протоптали дорожку, по которой я теперь бегала в школу. Дорожка была волнистой - подъем, спуск, подъем, спуск... . Мама закутывала меня в большую серую шаль, а я делала из нее два больших серых крыла и летела над серо-черными горами.

     И тогда во мне вновь загоралось солнце.

     В детстве солнечное счастье посещает нас гораздо чаще. Дети ловят его повсюду без особых на то усилий, потому, что свободны от бремени быта. Смею предположить, что именно быт уничтожает в нас счастье, быт однообразный, Забота о пище, страсть к чистоте в нашем жилище, боязнь оступиться и простудиться, потерять очки или свой мобильник, привычка получать готовую информацию, не задумываясь о том, истинна ли она. Да и желаний у большого человека гораздо больше, но желания эти таковы, что не приносят настоящего счастья - когда солнце загорается внутри тебя. 

  Наверное, и то мгновение, когда я вдруг останавливаюсь и замираю посредине комнаты, которую тщательно убираю, и есть возврат  к моим маленьким, удивительным цветочкам, пушистым и таким беззащитным перед грудой породы.     

          Раздался звонок. Зинка вышла в коридор, взглянула в глазок. Маячила помятая морда соседа Иванова. Зинка нехотя открыла дверь. 

- Тетя Зина, дай 5 рублей. Пришел поздравить тебя с Новым Годом.

- За 5 рублей? - спросила Зина.

- Нет, что-ты! - Иванов стал доставать из карманов конфеты, два мандарина и один апельсин.

- Держи! - Да, ладно. Зина порылась в карманах, нашла 5 рублей.

- Ты бы записывал, сколько я тебе этих рублей уже поотдавала.

- А я и записываю. Ты мне 5 рублей, я тебе - конфет. Духгалтерия - вот где, показал он на свою

головешку.

-Будильник вот брату починил, трудовой энтузиазм на меня напал, отнесу.

-Ага, а он тебе 5 рублей!

- Ну, не знаю.

         Иванов нигде не работал, был здоров и весел почти всегда, женщин называл, почему-то,

тетями и почти всегда был пьян. Свободный человек. Да и много ли ему надо? 5 рублей и все!

Дали и счастлив. И с Новым Годом поздравит и будильник починит.

Осень, осень, подруга моя ненаглядная

Здравствуй, осень, подруга моя дорогая,

Я как прежде плутаю  в твоих золоченых

                                                         лесах,

И плоды твои, осень, и листья твои

                                                      собираю,

И осенние нити блистают в моих волосах.

Осень, осень, подруга моя ненаглядная,

Ты пришла и подарки свои принесла,

Сколько весен прошло, стала я уж совсем

                                              неприглядная,

Но сажала, растила и тебя моя осень

                                                       ждала.

Что же ты принесла мне...

                  разбитый и мною же склеенный

Тот кувшин и тигровые лилии в нем,

Но вода утекла сквозь забытые мною

                                             расщелины,

И цветы отпылали когда-то прекрасным

                                                        огнем.

Пусть все будет как есть, 

    пусть не склеилось что-то, не сладилось,

И тигровые лилии вечно не могут цвести,

Мы с тобою вдвоем, помнишь, осень, 

                 как нам это правилось,

И за грусть мою, осень, за тихие слезы

                                                        прости...

И вечные дожди над нашим домом

И вечные дожди над нашим домом
В прозрачной тишине нестройным хором
Поют одно и тоже
Я молчу
Смотрю на располосанные окна,
Земля до основания промокла,
А я любить и жить хочу...

В комнате солнце играет

В комнате солнце играет,
Словно ребенок веселый,
Зеркальные дверцы сияют,
В оранжевых бликах обои.

Герань на окне расцветает,
Пьянит горьковато и вяло
И счастье как птица порхает
В сердце моем усталом.

Клены почерневшими листами

Клены почерневшими листами
Дрогнут на ветру, - идет зима
И блестят стеклянными глазами
Почерневшие от сырости дома...

Блекнет все, темнеет в тучах солнце,
Воронье тревожится, кричит
И в мое закрытое оконце
Ветер пальцем скрюченным стучит...

Смотрю, как день тускнеет за окном...

***

Смотрю, как день тускнеет за окном,
И ветки кленов замерли в корявом реверансе,
Снежинка медленно летящим лепестком
Кружится плавно в ритме вальса.

И длинная дорога к солнцу
Летит сквозь леденящие мосты,
Дыханием пушистым темный вечер
Окутает озябшие кусты. 

Я живу, словно все впереди

Я живу, словно все впереди,
Словно самое главное  где-то,
А сегодня затмили дожди
Яркий свет уходящей кометы.

Хвост серебряный силюсь поймать,
Но косматая вновь исчезает...
Долго-долго придется мне ждать,
Только жизнь слишком быстро сгорает.

Веретено судеб наматывает пряжу...

***

Веретено судеб наматывает пряжу,
Вращается волчком, протяжно воя,
Я нить сухими пальцами налажу
И свой виток к твоей судьбе пристрою.

И наши нити крепко в узел свяжет
Незримый и неведомый властитель,
Он над узлом свое заклятье скажет,
Он нам поможет.

И наши судьбы в узел закрепив,
Незримый маг другие нити крепит,
О нас с тобой уже совсем забыв,
И наши узы превращает в цепи.
.

Кому за тридцать

Дама, измученная пьянством своего сожителя, решила резко поменять образ жизни. Свое униженное существование она презирала, но терпела. И вот решилась. Она пошла на вечер «кому за тридцать», хотя ей было далеко за тридцать, но это «за» - понятие неопределенное и ей вполне подходило. Дама не стала вынаряживаться, одела связанную собственными руками кофту, брюки, которые носила денно и нощно вот уже два года, ну и все остальное, взяла с собой кириешки со вкусом красной икры. Ее главной целью было присмотреться к мужикам, определить, что же ей все-таки надо, и если повезет, завести себе любовника. 

Вечер начинался вяло. Люди, в основном женщины, доставали принесенные припасы – водку, закуску, рассаживались будто бы просто так, но уже прикидывая, что к чему.

Грянула музыка, замельтешил свет. Два не слишком за тридцать мужика уже выворачивались наизнанку в середине зала. 

Даме тоже хотелось плясать, но пока это было бы слишком неприлично, пока не время.

Ничего подходящего не приходило, да и вечер был похож больше «до», чем «за» тридцать.

В конце концов все высыпались плясать. Дама дождалась своего часа и пошла на раздобытки. Плясать она еще могла, не так, как некоторые, но все же.

Все ее потуги казались бесполезными, и к середине вечера ей уже казалось, что она попала в сущий ад. Все гукало и гаколо, резвилось в бликах синеватого света. И даме стало невыносимо горько и страшно. В отчаянии она подошла к мужику «до 30» в красной майке и пригласили его танцевать, удивляясь своей наглости. Но тот отказался, мол – не хочу. Дама отошла на минуту, затем вернулась спросить «почему?» В красной майке ответил – «отвали».

Дама отвалила, вышла на улицу, закурила с горя, вернулась. В красной майке сидел как ни в чем не бывало. «Ну, что, сидишь?» - спросила дама. « Отвали», - опять ответил в красной майке, и дама отвалила окончательно.

Она добрела, совершенно опустошенная всеми этими душевными тратами до своего столика, но там сидел мужчина действительно «за 30». Дама вначале даже не поняла, что ею интересуются, но позже сообразила. Мужчина назвал ее по имени, она почему – то не удивилась этому и стала плести всякий вздор. Мол, «я оперная певица, недавно приехала из Америки – Северной, гастролировала. Сцена утомила, поклонники тоже, решила отдохнуть здесь, у вас в провинции. В общем, здесь не так уж и плохо – природа, воздух и все такое. Да, забыла сказать, вот уже год как потеряла голос – представьте, какой удар! – теперь занимаюсь поэзией – пишу, благо – голос тут ни при чем, писать можно и без голоса – были бы руки. А некоторые мои знакомые пишут и ногой – даже левой». Мужчина попросил ее что – нибудь почитать лично ему, но дама сказала, что завтра выйдет в свет ее очередная книга и она обязательно подарит ее – ему.

Парочка решила покинуть вечер и пойти на прогулку. Бродили по городу, без конца сбивались с пути и вовсе заблудились. Пошел мелкий дождь, забрякал по асфальту, который заблестел, как новенький. – И вдруг дама увидела мужчину – другого. Он шел то ли навстречу, то ли откуда-то с небес. Вначале она видела только его силуэт, затем вдруг – его лицо, прекраснее которого может быть только солнце. Он смотрел куда-то внутрь ее, как будто уже проник в ее тайные глубины. Она замерла на мгновение и ощутила блаженство, которого никогда не испытывала и, наверное, уже не испытает никогда. «Что это?» - опомнившись, спросила она у самой себя, и сама увидела себя – ее несли на руках куда-то на небеса. Ее унесли, а она осталась.

Мужчина спросил: "Что с тобой?» Дама не ответила. Она думала – кто она, та, что осталась или та, которую унесли и заметил ли что-нибудь этот мужчина… Этот мужчина даже не подал вида, что что-то заметил и они пошли дальше как ни в чем не бывало.

НА ГОРЕ

Мы сидели с Васькой на горе, отдыхали. В самом начале октября было еще тепло, и мы расположились на зеленой, но уже прохладной земле, вдыхали прозрачный воздух и смотрели на город. В сизой дымке заводских газов город казался совсем безлюдным. Мы плутали по его улицам, отыскивали знакомые дома и сами себе казались большими и всевидящими.

За нашими спинами стояли молодые ели. Это по сравнению с нами молодые. Лет двадцать тому назад их посадили и оставили расти, очищать своим дыханием здешний воздух.

Мы молчали. Спокойствие окружало нас незримой пеленой, говорить не хотелось. Васька время от времени бормотал что-то о Людке, которая к ним не ходит, о мамке, которая все время плачет о папке, о своей собаке, которую он все уводит далеко, а она все прибегает...

Васька был почти что Диоген. Обходился небольшим количеством слов и между словами похохатывал, правда, не столь язвительно, как Диоген. Он всегда с готовностью бросался выполнять все, о чем его просили, не вникая в подробности и действуя исключительно с помощью мускульной силы. Его корявые руки были грязными, так же как и он сам. Ваське было немногим больше сорока, но выглядел он, как и его сестра Людка - беззаботно молодо.

На гору взобрались мы по особо важному делу – принесли прах дяди Миши, чтобы захоронить его в могилу Алеши, его сына. Прах покоился в капсуле, а капсула в небольшом ящичке. Все это мы несли в пакете на кладбище. Покойники со всего видимого нам пространства расселились за ельником выше.

Долго плутали мы среди могил, вглядываясь в лица па памятниках, шелестели опавшей листвой. Наконец нашли могилу Алеши.

– Папка к тебе пришел, – сообщил Вася, – будете теперь вместе.

Ямку для праха мы кое-как выкопали кухонной лопаткой, гребли руками, железками. Могилка получилась неглубокой, но да что делать.... Закопали прах, поставили рядом валявшийся старый Алешин памятник.

– Надо подписать, – сказал Вася.

– Подпишем. Будут деньги, поставим хороший памятник и оградку сменим.

– Надо еще покрасить.

– Как будто похоронили, – подвел итоги Вася.

– Прости, дядя Миша нас, спи спокойно....

Возвращаться назад было легче – все же с горы. «Похоронили, как птичку», – думала я. В детстве мы хоронили умерших птичек точно так же. В ямку настилали травку, укрывали трупик лопухом, на холмик водружали цветочки, сорванные тут же. Все умершие должны покоится там. Что им делать среди живых? Совсем нечего.

Васька шлепал в старых ботинках на босу ногу, сопел, изредка похохатывал, что идти теперь легче.

– А Костикова тоже сожгли... Теперь всех сжигают.

– Да, Вася, разве мы бы с тобой унесли дядю Мишу? А так запросто.

Город постепенно исчезал, оставляя над собой дымку. Мы спустились к остановке и еще долго ждали автобуса. Интересно, о чем он думает, когда молчит? Зачем живет, для чего родился на этот свет, о смерти? А впрочем, зачем? Голова у него устроена проще. Переживаний по этому поводу особых нет.. Ну и что, что это меняет? У него все легко.

– Вася, а Надька-то любит тебя?

– Конечно. Она пол хорошо моет, не то что Валька.

– А деньги она у вас с матерью не ворует?

– Это не она, она не ворует, она хорошая.

– Ну, да ладно, раз хорошая....

– Пойду, посмотрю, что в магазине продается, – Вася бежит головой вперед через дорогу. Магазины теперь в любом закоулке – супер!

– Все есть, – похохатывая, говорит Васька.

– Пойду посмотрю тоже, может, куплю чего.

Булку и банан Васька проглотил мигом.

Было тепло, солнечно, по-осеннему тихо и спокойно. Даже то, что автобуса не было третий час, не раздражало. Мы просто смотрели на дорогу, на магазин, ни дома, которые с горы нам казались еще совсем недавно нежилыми, смотрели и никуда не торопились. Зачем? Ведь так хорошо просто быть живыми, зрячими, ходячими, пусть и не очень умными, но едиными и неразделимыми с этим миром. 

Мои старухи

После зимних холодов робко подтаивали сосули на крышах и роняли редкие слезы, предчувствуя тепло и за ним – свой конец. Косо летели редкие снежинки, лужицы подмерзали невообразимыми узорами и по утрам эти кристаллические кружева звенели под ногами, рассыпаясь в безликую крошку. Солнце подобрело, сияло все дольше на небе, – дни удлинялись, а тепло и свет делали свое жизненно важное дело – рождали весну. Ее импульсы проникали все глубже в мое сердце, заставляли его трепетать радостно и тревожно. В такое время сидеть в душной ободранной квартире с двумя больными старухами обидно, должно быть...

Одна из старух – моя тетя Аня. Все мои сестры и братья звали ее почему-то няней, я тоже с детства привыкла так ее называть. Вторая – моя мама, нянина родная сестра.

– Няня, это твоя сестра родная – Зоя, – объясняю их родство, – ты ее узнаешь? Помнишь?

– Наак, помню, – отвечает тетя. – Как не помнить... Покорми ее, поди есть хочет.

– А кто это там лежит? – спрашивает тетя через пять минут, что за женщина?

– Да сестра же твоя.

– А... ну да ладно, ладно.

Тетя Аня живет по одному ей понятному циклу – сутки кричит, зовет своих умерших, мужа Мишу и сына Васю, о смерти которого мы ей не говорим, боимся, что это повредит ее и без того слабый рассудок. О смерти его она не знает, да и вряд ли узнает на этом свете. Следующие сутки спит.

Если для кого-то и не существует ни времени, ни пространства, – так это для моих старух. Уж если мы не можем потрогать пространство руками и увидеть время глазами, то мои старухи уже давно перестали замечать эти бесполезные категории. У няни одно измерение – пора садить капусту.

– Миша, а Миша, ты уснул ли чо ли?.. Чай допью да тоже лягу, – бормочет тетя, уже засыпая. – Капусту-то садить пора, а?

Мама вообще не интересуется такими пустяками, сплошное безвременье без всякого пространства. Где мы с ней, какое сегодня число? Разве это самое важное в жизни?

– А Вася-то где? – спрашивает она в который раз.– Умер? Да ты что!

– А ты и не знала?

– Не знала.

– Я тебе тыщу раз говорила.

– Не ври.

– Вася-то помогает? – спрашивает уже тетя.

– Помогает, помогает, – отвечаю я.

А чаще и громче она зовет свою беспутную сноху Надю. Если ее не успокаивать, она будет кричать до хрипоты, до обострения своего хронического бронхита. Бронхит этот булькает в ней, но у няни нет сил его откашлять как следует, и он радуется этому в ее груди, булькает. Мне хочется откашляться за нее или взять ее за ноги и вытряхнуть этот бронхит. Но хранила его няня, оказывается, десятилетиями и теперь они уже не расстанутся никогда.

Тетку мою человек, не знающий ее, мог бы назвать существом скелетообразным и вообще не слишком умной. Объяснить ей, что звать мужа с сыном бесполезно, тоже бесполезно. Да и не зовет она их вовсе, а выражает свою еще живую суть. Сколько ей отпущено? Врачи говорят, что немного, но я с недоумением спрашиваю: «Неужели с бронхитом ничего нельзя сделать?» – «Делали все, что могли... бесполезно».

– На... я, а Наа... я, – уже невнятно кричит моя няня, – убежала ли чо ли?

– Спит она, не кричи!

– Ну, пусть поспит. На... я, ты спишь? А Наде..., Надееее..., Надееее..., кхы,кхы.

Неинтересно? Я тоже думаю сейчас, что лучше или важнее в этой жизни? Ходить в красивой одежде, общаться с красивыми людьми и делать красивые дела, например, говорить о пользе чтения и величии литературы или вот сейчас сменить этой беспомощной, не понимающей что умирает, женщине памперс, накормить и погладить ее по голове, обтереть лицо влажной прохладной тряпкой и дать таблетку? А кто будет рядом со мной в последние минуты моей жизни? Из чьих глаз прольются по мне слезы? Да и будет ли это нужно мне тогда? «Вся тварь земная в мире одинока в свой самый первый и последний час», – повторяю я слова из стихотворения Лены Воробьевой. Останусь наедине с вечностью в свой самый последний час. В конце концов, все это мне еще предстоит узнать, а пока...

– Ой, тошнехонько, раздеваешь...

– Не раздеваю, а переодеваю, обмочилась ты, няня.

– Не может быть, я этого не позволю.

– Ну, конечно...

– Спать, спать, спать хочу...

– Надя, Надя, ты не спишь?

– Нет, нет, – отвечаю я.

– Ну, спи, спи, милая моя... поспи.

На старых фотографиях тетя моя круглолицая, чернобровая, в короне двух уложенных вокруг головы кос. Что осталось?

Ученые говорят, что нет времени и нет пространства, а есть лишь точка отсчета. В этой системе координат наше тело и показания часов должны как-то соотноситься, например, как рождение и разрушение. Но у каждого свой цикл разрушения и неизвестно, в какой момент в нас созревает перелом, и мы начинаем разрушаться, кто медленно, а кто вдруг, в одночасье сворачивается, замолкает и возвращается туда, откуда пришел. А откуда пришел?..

Взрывается, расширяется и сжимается до размеров клетки наша жизнь. А в клетке все от начала до конца, все предусмотрено, запланировано, рассчитано.

На кровати заерзала, пытаясь подняться на горшок, моя мама. Вот в ком живет безропотная тихая душа. Ни стона, ни жалобы, а сердце мое сжимается от жалости и любви.

– Мама, есть будешь?

– Ну, дашь, так буду.

– Наденька, Надя, Надееее..., – продолжает кричать няня.

Надя, Надя, где ты беспутная бродишь, с кем таскаешься? Лично я не видела, чтобы она что-то делала или ела когда-нибудь, будто жила неизвестной нам энергией. Вся ее жизнь – бесконечная трепотня и беготня бесцельная. Нет у нее ни паспорта, ни прописки. Приводила бесчисленных «братьев» по разуму, украшала замызганную вонючую кухню иконками, воровала у «мамы» и Васи пенсии, варила дешевую крупу в обгоревшей, вечно грязной кастрюле, завела собаку, от которой сами не знали куда деться, торговала наркотой, а в письмах к родным писала, что у них с Васей скоро родится мальчик, купили они компьютер и вообще все у них, как у людей.

А тетя Аня все зовет: «Надя, Надя» – уже безнадежно и тихо.

– Зачем тебе эта Надя? – спрашиваю я ее.

– На, а незачем. Зачем мне она?

– А что кричишь: «Надя, Надя»? Может тебя к Наде отправить?

– И не надо, пошто это? Здесь жить буду.

– Ну, дак не кричи.

– Надя, Надя, Надя, Наадя...

Снег за окном то крупнее, то мельче, непонятно, в какую сторону летит. То гуда, то сюда, вроде бы не знает, где ему лучше приземлиться или вообще бы не садиться на землю, а порхать вот так, пока носит его легкий ветер. В воздухе лучше, чем на земле. А ляжешь на землю и все – затопчут, а не затопчут, все равно конец. Замыкается круг, и не сойти, не свернуть, не поднять головы с белой каменной подушки и кажется, что другого не дано – и конец.

Ну, почему же уж и конец? Станешь ты водой, все польза от тебя. 

Все просто

В середине июня дождь приносит свежесть и чистоту. Дни начала лета – самое лучшее время года.

В такое утро после июньского дождя выхожу я на автобусную остановку, спешу укоротить время моего опоздания на работу. Опаздываю на двадцать минут, а с учетом скорости автобуса, мое опоздание сократится минут на десять, если, конечно, автобус не задержится.

Я пристально смотрю за таинственный поворот, где появляются похожие на автобус светлые машины, но и разочарование не медлит. Дождь омыл серый асфальт, сгреб с него мусор и унес в образованные им же потоки. Те пенились, кружились вместе с мусором и уплывали куда-то вниз по обочинам дороги. Вода всегда течет по своим законам. Уж вверх она точно не потечет.

На остановке безлюдно. Автобус ходит здесь не часто, проще пешком. Небольшой городок расселился между двух рек, расстояние между которыми можно измерить неспешным шагом часа за два. Я оказалась в нем случайно, думала ненадолго, не старалась обзавестись хозяйством, но и уехать из города никак не получалось. Жила просто, будто понимала, что привязывать себя добровольно не стоит. Когда еще молод, богат и счастлив тем, что имеешь – легкостью и свободой. Воздух проходит сквозь тело, наполняя клетки свежим дыханием. Это и есть счастье. Сейчас я это знаю, но задумываюсь о другом, более насущном. Хочется комфорта, удобства, уюта, тепла. Кстати, самое хорошее слово в этом ряду – тепло. Но оно не окутает тебя просто так, к нему полагается и уют, и комфорт, и удобная обувь. Все проще с годами, все материальнее наши потребности. Как сказал один великий: все гениальное просто. Вот и я говорю: все материальное просто. И все движется от сложного к простому, от юности к старости, от счастья к покою.

Но покой мне пока даже и не снится. Это потому, что нет свободы от забот, от семьи, от детей. Проблемы обступают со всех сторон как дикие звери. Нет силы не только справиться с ними, но и не обращать на них внимания. Если ты не можешь ничего сделать, то ничего и не делай. Представь, что нет проблем. Знакомая песня? Наверное, с точки зрения какого-нибудь заядлого психолога или философа это и верно, но на практике такая позиция ничего не решает, бездействие смерти подобно. Одну проблему не заметил, не решил вовремя и все... Поехала она снежным комом с горы, наращивая массу, которая сомнет, и не выпрямиться тебе потом вовеки. Вот вам живописная картина свободы от жизни, которая ставит нам барьеры за барьерами, только успевай перепрыгивай, как лошадь на спортивных состязаниях. И все на таких скачках зависит от скорости галопа. Можно, конечно, и все барьеры преодолеть, и обогнать подобных тебе лошадей, а потом сдохнуть от изнеможения на краю этого спортивного поля и никто твоей смерти не заметит. Это и будет покой, но уже в другом его качестве, нематериальном...

Боже мой, как прекрасен этот мир! Мир в начале лета, в начале своего цветения. Подрагивают блестящие листочки, уклоняясь от тополиного пуха, порхают белые бабочки, уверенно летящие по своим делам, прогуливаются бабушки с внуками, мамы с деточками, все отмерено временем, но сейчас кажется вечным. Никто не скачет галопом, нет кроссов по пересеченной местности. Покой и тепло вокруг. Кажется, вечным будет этот проспект, обрамленный неоновыми фонарями, ярко-зелеными островами зелени, водоемчиками, тетеньками и дяденьками, размышляющими на красных лавочках о том, красиво это или не очень и для чего понадобилось тратить их деньги на реконструкцию, раньше было намного удобнее в тени старых кленов.

Вечность в бесконечных изменениях, в движении от цветения к увяданию, от яркого к тусклому, от рождения к разрушению.

Летят пушинки, летят, летят.... Сначала – белые пушинки, а за ними бабочки, тоже белые. Потом и бабочки и пушинки соединяются в одну пушистую массу и летят вместе. Пушинки останавливаются вокруг луж, образуя белые окружности, и бабочки рассаживаются около воды, образуя трепещущие островки. Кто из них живое существо – непонятно. А живое все вокруг – и бабочки, и тополиный пух, и воздух вокруг, и мысли человеческие, и камешки на берегу реки, и сама бегущая по земному шару, подчиняясь его законам, вода.

Необыкновенный человек, или все мужики одинаковы

Юра был человеком необыкновенным, так он считал. В действительности это определялось его необыкновенным складом характера. Он не подходил ни под один известный науке психологии социотип, вернее включал в себя все социотипы разом. Они проявлялись с определенным интервалом в очень выраженной форме. То он был явным Наполеоном, то вдруг становился ярким лириком. Лиризм свой Юра усматривал в своем огромном любящем сердце. Он говорил, что жить будет долго - лет до восьмидесяти, а то и до девяноста, но на всякий случай написал завещание: «Мое сердце после смерти отчлените и поместите в трехлитровую банку. Пусть жена поставит ее в сервант на видное место как ежедневное напоминание – вот сердце, которое любило весь мир, и особенно – детей всех времен и народов».

Когда-то в юности тип был рыжим и кудрявым, теперь стал лысым и пегим. Но стройность фигуры сохранил и очень этим гордился. Надо сказать, что ростом он не вышел, но этот недостаток восполнял тем, что уверял всех в своем исключительном здоровье и утверждал, что всех может удавить вот этими самыми руками. Короче: «Я – Сверх-Я». Это в его сознании не вытеснила ни наследственность, ни внешняя среда. Совесть его характер зафиксировал на самой ранней стадии развития, и зачем эта категория осталась незыблемой.

Но самой характерной его особенностью были систематические запои. Да, он был запойный алкоголик, и этим все сказано. Запои повторялись с монотонным однообразием в периоды получки, пенсии или какого-нибудь побочного заработка. Тип старался пропить, например, пенсию за неделю, вахтовый метод позволял ему такую роскошь.

Залив в горло полторы тысячи рублей, он вдруг одумывался и сильно раскаивался в содеянном, но было уже поздно... Юра перевоплощался в кроткого мальчика, глядел скромно, спрашивал разрешения у жены покушать и уверял, что такого безобразия больше не повторится. Но... Как может горный козел не прыгать через пропасти, тем более тип любил экстремальные ситуации, и хождение но краю пропасти предпочитал скучной обыденности.

Нужно отметить, что в пьяном виде у типа Юры сильно обострялось чувство справедливости. Тогда он припоминал близким, как они к нему плохо относятся, несмотря на то, что находятся на полном его иждивении (что по мнению близких и на ложь-то не похоже, а чистое издевательство), что они обворовывают его на каждом шагу, воруют буквально все, вплоть до его драгоценной жизни. Полжизни украли, это точно.

Кроме того, Юра буквально всех начинал подозревать в аморальном образе жизни. Особенно развратными казались ему красотки, кривляющиеся в телевизоре. О каждой из них он мог бы рассказать страшно неприятные подробности их личной жизни и хотел лично казнить бы каждую, но устройство ящика не позволяло двухстороннее общение. Хотя он старался доказать всем этим красоткам, кто они есть на самом деле, те не обращали на него внимания, а выключить телевизор Юра не догадывался. Да что там красотки в телевизоре – его собственная жена изменяла ему бесчисленное количество раз, потеряв стыд и совесть, причем с недостойными.

В целом, конечно, тип Юра был необыкновенным. Представьте себе, его комары не кусали, да и вообще все кровососущие – клопы, клещи, оводы. Хотя жена утверждала, что не кусают его из-за его ядовитой крови, но Юра был совсем другого мнения. Это знак божий! Верующим Юра не был, но подозревал, что во вселенной есть какая-то невидимая сила, которая и выделила его среди всех смертных, наградила этим удивительным свойством – не быть укушенным. Иногда он размышлял над этой особенностью своего организма с огромным пафосом и выразительными интонациями: «Что же тебе непонятно, дура этакая, тебя-то комары жрут!».

В общем, если бы не горло, которое шире плеч, да не водка, которую надо уничтожать в огромных количествах, Юра обошел бы земной шар в одних трусах и босиком. Увидел бы тогда мир, кто здесь главный герой и на кого надо молиться, кто мог бы все разумно устроить, всех призвать к ответу. Юра строг, но справедлив!

Конечно, сомнения по поводу своей исключительности были. И Юра не стеснялся их излагать громко и ясно. Это, во-первых, то, что он слишком добрый и всех любит, хотя его тоже все любят, а может быть и ненавидят. Возможно, он плохой человек, но все же хороший. И не следует его жене обращать внимание на ничтожных, отъевшихся мужиков, а любить следует его – единственного и неповторимого в своем роде.

Социологический опрос женского населения, проведенный в январе этого года, показал, что все мужики одинаковы, за редким исключением.